music.ru / Воскресенье 18 июня 2000 Кира Верникова Бах простит

16 и 17 июня в московской англиканской церкви св. Андрея прозвучали “Страсти по Матфею – 2000” -- коллективное произведение, сочиненное московскими в основном и петербургскими в частности поэтами и композиторами в честь Иоганна Себастьяна Баха. Премьера была включена в годичный фестиваль БАХХХI, проходящий под девизом “С нами Бах!”, и, как и другие его мероприятия, поддержана Культурным центром им. Гете. Автором-составителем Пассиона выступил ведущий московский музыкальный критик Петр Поспелов, а с ним – десяток кураторов и координаторов, нежно опекавших новорожденное дитя многих родителей. Татьяну Гринденко, артистические достижения которой символизируют родственную близость старинной и современной музыки, пригласили на роль музыкального руководителя проекта, отдав в ее распоряжение 136 музыкантов из шести коллективов от джазового квартета до церковного хора.

В буклете “Страстей” приводятся высказывания поэтов-участников о проекте, из которого можно вывести следующий умный и серьезный синопсис: “Ремейк дает возможность современным авторам включиться в фундаментальную структуру Баха и, не пародируя и не травестируя, пытаться понять, что есть Бах, транспонируемый в наше время (Д.А.Пригов). Проект, имеющий все признаки постмодернистского действа, настойчиво и отчаянно от этого открещивается (Псой Короленко). Очень могучий скелет задает сам Бах. Получатся что-то вроде гадания: современные художники узнают свое место в сюжете и построении Баха (Ольга Седакова). Этот проект производит некую пробу: где мы находимся и что мы можем сделать? Здесь все объединяются и находятся в состоянии проверяемости (Геннадий Айги)”. Другими словами, память жанра помогает создать собирательный портрет художника нашего времени. Однако то, что за всей этой игрой что-то есть, дано было ощутить лишь как послевкусие. Для начала же пассион был занятным и забавным.

В игре оказалось несколько уровней. Как и у Баха, гигантский цикл строился на перепадах простого и сложного. Прочный фундамент образовали девять хоралов – новые тексты-комментарии к соответствующим моментам в Евангелии от Матфея. Хору и “пастве”-публике предлагалось распевать их на мелодии, известные всем: от песни “Славное море, священный Байкал” до “Сурка” и “Вечернего звона” -- ровно также все поголовно прихожане св. Фомы знали лютеровские хоралы. Вирши к ним больше всего похожие на хорошие газетные тексты, въедливо, ехидно и беспринципно, хоть и в рифму, толкующие про Иуду, Пилата и проч. И хотя пелось под сводами церкви с некоторым смутным беспокойством, кажется, что главная сила этих стихов не в их наглости, а в точности образов и лиризме. Что справедливо по отношению ко всему корпусу строк, собранных с пятнадцати поэтов “по нитке”. Они порой конфликтовали друг с другом и словарем, тоном, но в результате создали эффект сильно и верно сказанного Слова. Индикатором может служить видеовставка, в которой двое самых культовых авторов “Страстей” Пригов и Рубинштейн изображают лжесвидетелей. Вроде бы, дурака люди валяют. Но действуют их двоящиеся бороды и очки, утрированная мимика, вопли и бормотание, как мощный драматический жест.

Музыкальный ряд выстроился так, что простое/сложное, консонантное/диссонантное, стилизованное/современное постоянно сталкивалось и мерцало. Что и скрепляло драматургию. В этих сопоставлениях теряла смысл оценка “плохого”/“хорошего”, как бы ни были семнадцать авторов непохожи и не равны. Центром симметрии служили речитативы Вячеслава Гайворонского – заунывные ламентации для терпкого фольклорного голоса (Сергей Старостин -- Евангелист) и академического баса (Михаил Давыдов -- Иисус) в нарядном оформлении трубы, аккордеона, флейты и контрабаса. А по пути от одной евангельской строфы до другой “Страсти” кидало из крайности в крайность. Юрий Ханонъ поучаствовал громким обманчиво-ортодоксальным хором, мутный пафос которого теряется за давно уже сплетенной автором чадрой обманов и подтекстов. А Алексей Айги внес исполненную честного спортивного азарта токкату “Нетерпимость” с электричеством, горловыми возгласами тувинской певицы Саинхо и мельтешащими ретро-кинокадрами. Владимир Мартынов сочинил гедонистический “Послеполуденный сон Баха”, Владимир Николаев – арию-наваждение, исполняемую болезненным задыхающимся Sprechstimme. Стилевой водоворот, в который превратилась партитура, было не только слышно, но и видно. В алтаре -- на сцене поместились струнники Opus posth, хор “Сирин”, капелла мальчиков Марии Струве, квартет Гайворонского и певцы-солисты. Вверху – ударники Марка Пекарского и хор музея “Московский Кремль”. Тутти давались трудно, но и обнажение каждой детали странной тембровой мозаики оказывалось драматичным. Временами тембр брал верх над материалом, и тогда слитное барочное пение струнных, или “мусоргские” колокольные взрывы, или холодная сталь в теноре Федора Леднева выступали из звукового месива, обозначая кульминации.

Первое представление прошло со сбоями: исполнителям не хватило репетиционного времени, а электрооборудованию, которое вырубилось на третьем часу музыки – выносливости. Второе было уже на порядок благополучнее, и, как представляется, есть смысл совершенствовать и дальше. Несмотря на приуроченность “Страстей” (В 2000-й -- год 250-летия со дня смерти Баха), по всем признакам это не разовая дорогостоящая акция, а сильный художественный текст, имеющий право на проживание во времени.

Он не письмен и не устен,
он не плох и не хорош,
он не весел, не весел и не грустен,
ни на что он не похож.
Страсти по Матфею–2000, Хорал I

Thursday, March 22, 2012